Сайт о Хомякове Алексее Степановиче,
одном из наиболее видных вождей славянофильства
Главная » Статьи » Статьи о Хомякове Алексее Степановиче

Василий Зеньковский НАЧАЛО "СЛАВЯНОФИЛЬСТВА". А.С. ХОМЯКОВ" (продолжение)

8. Переходя к философским взглядам Хомякова, остановимся прежде всего на его антропологии, которая является у Хомякова посредствующей между богословием и философией дисциплиной и которая служит базой его гносеологии. Из учения о Церкви выводит Хомяков то учение о личности, которое решительно отвергает так называемый индивидуализм. "Отдельная личность, - пишет Хомяков14, - есть совершенное бессилие и внутренний непримиримый разлад". Лишь в живой и морально здоровой связи с социальным целым личность обретает свою силу, - и если Чаадаев, как мы помним, связывает личность с "мировым сознанием", то для Хомякова личность, чтобы раскрыть себя в полноте и силе, должна быть связана с Церковью. Хомяков решительно отвергает теорию среды (как "совокупности случайностей, обставляющих человеческие личности")15, отвергает и индивидуализм, изолирующий и абсолютирующий отдельную личность. Лишь в Церкви, т.е. в свободном, проникнутом братской любовью к другим людям единении во имя Христа, - только здесь личность обретает все свои дары, всю полноту ее личного богатства. Разум, совесть, художественное творчество хотя и проявляются в отдельном человеке, но на самом деле они являются функцией Церкви, - т.е. и разум, и совесть, и художественное творчество вне Церкви реализуют себя всегда частично и неполно. Хомяков был восторженным почитателем русской "общины" как раз за то, что в ней так ясно был выражен примат социального целого.

Любопытно учение Хомякова о двух коренных типах личности, положенное им в основу его историософии: в отдельной личности всегда идет борьба двух противоположных начал, преобладание одного из которых и образует один или другой тип. Начала эти - свобода и необходимость: "Свобода и необходимость, - пишет в одном месте Хомяков, - составляют то тайное начало, около которого в разных образах сосредоточиваются все мысли человека". Это значит, что свобода есть такой дар, которым владеть нелегко, в силу чего дух наш может уходить от свободы. Хомяков называет (в своих "Записках по всемирной истории") тот тип, в котором господствует искание свободы, - иранским, а тот, в котором господствует подчиненнбсть необходимости, - кушитским; для него вообще вся история движется под знаком этих двух типов. Но это, так сказать, "естественная" типология; она не есть нечто неизменное и абсолютное, однако преодоление рабства необходимости невозможно в порядке естественном. Одно искание свободы (в иранском типе) еще не раскрывает ее в полноте, - и только на почве христианства, в частности, лишь в Церкви, как благодатном организме, в котором действует Дух Божий, торжествует дар свободы. Тут в антропологии Хомякова есть существенный пробел, - у него нет учения о том, что есть зло в человеке и откуда оно. Он хорошо видит то, что непросветленная свобода носит в себе начало хаоса, но почему и как начало свободы оказалось близким к путям зла, - этого Хомяков нигде не касается.

В антропологии Хомякова с особой силой выдвигается учение о целостности в человеке. Это учение, глубже и сосредоточеннее развитое Киреевским, образует у Хомякова как бы основное ядро его антропологии, - и от него он выводит разные построения, как в гносеологии, так и в философии истории.

Целостность в человеке есть иерархическая структура души: существуют "центральные силы нашего богообразного разума", вокруг которого должны располагаться все силы нашего духа16. Эта иерархическая структура - неустойчива: тут есть противоборство центральных и периферических сил души; особенное значение Хомяков придает уходу от свободы, который обуславливает тот парадокс, что будучи призваны к свободе, будучи одарены этой силой, люди вольно ищут строя жизни, строя мысли, в котором царит необходимость. В этом весь трагизм человеческой жизни - нам дано лишь в Церкви находить себя, но мы постоянно уходим из Церкви, чтобы стать рабами природной или социальной необходимости. Дело здесь не в "страстях", как обычно думают, а в извращении разума. "Разумом все управляется, - обронил мысль однажды в письме Хомяков, - но страстью все живет". Беда поэтому не в страстях, а в утере "внутренней устроенности" в разуме и неизбежной потере цельности в духе.

Таковы основные линии в антропологии Хомякова. Обратимся к изучению его гносеологии, которая наиболее привлекала его внимание.

14 Соч. Т. I. Стр. 161.

15 Ibid.

16 Соч. Т. I. Стр. 288.

9. Гносеологические воззрения Хомякова вскрывают очень сложную и даже запутанную борьбу в его духовном мире. С одной стороны, он строит гносеологию, исходя из того, к чему его зовет церковное сознание, но в то же время Хомяков (этого он и сам не замечал в себе, да и исследователи его философии не обратили на это внимания) находится под обаянием трансцендентализма, преодолеть или сбросить который ему не удалось. Его настойчивая, иногда придирчивая и в то же время существенная критика Гегеля (чем заполнены его философские статьи) определяется его глубоким противлением идеализму новейшей немецкой философии, - и здесь Хомяков убежденно и твердо прокладывает дорогу для онтологизма в учении о познании. Но система его гносеологических идей, в частности все учение о роковых ошибках так называемого "рассудочного познания", связана не только с терминологией, но и с самым духом трансцендентализма. Здесь есть не только незаконченность и недоговоренность в гносеологии Хомякова, но и очень глубокая несогласованность, доходящая до внутреннего противоречия.

Хомяков вдохновлялся, конечно, теорией религиозного познания, которая у него ясно связана с самим существом его учения о Церкви, но позже (вероятно, не без влияния И.В. Киреевского) он распространил свои идеи на все познание и пришел к учению о "живом знании", которое стало семенем разнообразных и плодотворных построений в русской философии. Из учения о Церкви вытекало для Хомякова основное положение его гносеологии о том, что познание истины и овладение ею не является функцией индивидуального сознания, но вверено Церкви. Это положение не есть просто социологическое понимание познания, - ибо дело идет не о том, чтобы восполнять индивидуальное сознание тем, что дает социальная среда, а о том, чтобы искать восполнения индивидуальности в Церкви, как благодатном социальном организме. "Истина, недоступная для отдельного мышления, - пишет Хомяков17, - доступна только совокупности мышлений, связанных любовью". Это значит, что только "церковный разум"18 является органом познания всецелой истины. Но прежде, чем мы выясним понятие "целостного разума", которое является основным в гносеологии Хомякова, обратим внимание на то, что раз "всецелая" истина доступна лишь "церковному разуму", то, значит, индивидуальный, обособленный разум осужден лишь на частичные, неполные знания,- и здесь "полуправда" легко обращается в неправду. Эти частичные истины, как достояние индивидуального разума, должны быть возводимы, собственно, не к "разуму", - ибо разум должен быть "всецелым" и иным не может быть. Обособленное индивидуальное сознание, не восполненное Церковью, признается ведь связанным не с разумом, а с "рассудком". Это ходячее тогда понятие рассудочного познания противопоставляется у Хомякова целостному духу, - и отсюда надо объяснять то, что тема о "рассудочном познании" (взятая из популярных тогда построений) так завладела Хомяковым. Идея рассудочного познания действительно оказалась в центре критики Запада, критики западной культуры.

Заметим тут же, что определение западной культуры, как торжества "рационализма", обвинение в этом всего Запада, возникло в XVIII веке на Западе же" в эпоху "преромантизма" (как во Франции, так и в Германии) и перешло к русским мыслителям, как "сама собой разумеющаяся истина". Но решающее значение здесь имело то гносеологическое различение "рассудка" и "разума", которое положил в основу всей системы своей Кант (в различении Verstand, как функции чисто логических операций, и Vernft, как источника идеи)19, После Канта, главным образом благодаря влиянию Шиллера20, в трансцендентализме Фихте, Шеллинга, Гегеля это различение продолжает сохранять фундаментальное значение. У русских же мыслителей произошло отожествление рационализма, как явления общекультурного характера, с рассудочным познанием. При несомненной' близости к Якоби (популярность которого, как упомянуто, уже с конца XVIII века стала расти в кругах Духовной Академии в Москве и не могла не обратить на себя внимания мыслящих людей, так или иначе связанных с церковными кругами) понятно, что противопоставление рассудочного знания "всецелому разуму" слилось с противопоставлением рассудочного знания - "вере". Это движение мысли тем более было естественно, что именно у Хомякова и Киреевского главным объектом их критики была религиозная сторона в культуре Запада. Отожествление западного христианства со всей системой рационализма произошло, по-видимому, очень рано именно у Хомякова, - и раз сложившись, оно повлияло на весь ход философской работы и у него и позже у Киреевского. Так надо, на наш взгляд, понимать генезис гносеологии обоих мыслителей. Обратимся теперь к систематическому анализу учения о познании у Хомякова.

Итак, высшие истины открыты нам для их разумного овладения только в Церкви, но при условии, что в Церкви хранится свобода, что она не подменяется авторитетом. Это значит, что истина, открывающаяся нам в Церкви, сияет нам именно как истина, а не навязывается нам Церковью. Утверждая это положение, Хомяков имеет в виду преодоление ""латинства", которое требует от индивидуального сознания покорности и послушания Церкви, не развивает в индивидууме познавательной работы и даже подавляет ее. Но утверждая все права свободного исследования, Хомяков с не меньшей силой отвергает и индивидуализм, к которому склоняется протестантизм, объявляющий индивидуальный разум вполне правоспособным к познанию истины. Для того, чтобы достичь истинного знания, нужно "соборование" "многих", нужна общая, согреваемая и освещаемая любовью познавательная работа. Эта "соборность", необходимая для того, чтобы достигнуть истинного знания, была впоследствии кн. С. Трубецким истолкована, как свойство всякого акта знания (даже в его ошибочных утверждениях). Во всяком случае, для Хомякова дело идет не о том, чтобы возвысить коллективный труд познавания над индивидуальным, а о том, чтобы было налицо "общение любви", свидетельствующее о соучастии в познавательной работе моральных сил души. Необходима целостная обращенность души к теме знания: "Для уразумения истины, - пишет Хомяков, - самый рассудок должен быть согласен со всеми законами духовного мира... в отношении ко всем живым и нравственным силам духа. Поэтому все глубочайшие истины мысли доступны только разуму, внутри себя устроенному, в полном нравственном согласии со всесущимразумом"21. Для Хомякова имеет значение поэтому не психологическая целостность, создающая субъективное единство в познающем духе, а целостность объективная, т.е. связанная с моральными требованиями, исходящими от "всесущего разума". Мы позже увидим, главный упрек латинству, посылаемый Хомяковым в связи с церковным разделением XI века, как раз заключается в том, что Западная Церковь, принявшая новый догмат (filioque) (без соглашения с Восточной Церковью), нарушила моральные условия познания и потому и оторвалась от истины, подпала под власть рационализма. Ярче всего эту идею выразил Самарин в предисловии к богословским сочинениям Хомякова. "Рационализм, - пишет он, - есть логическое знание, отделенное от нравственного начала"22. Это вполне отвечает основному учению Хомякова И, вместе с тем, показывает нам, насколько гносеологические взгляды Хомякова в этой части определялись религиозной критикой западного христианства...

Целостность духа нужна, по Хомякову, не только для преодоления односторонности рассудочного познания, - она нужна и в самых первых ступенях познания, - в тех первичных актах, которыми начинается процесс познания. Эти первичные акты Хомяков называет верой, - и понятие веры, как начальной стадии познания, берется у Хомякова в том же широком смысле, как и у Якоби, - т.е. не в смысле одной лишь религиозной веры, а в смысле всецелого "непосредственного" приобщения к реальности. Хомяков здесь чрезвычайно близок к Якоби, хотя общая философская позиция их различна в очень многих отношениях: Якоби был защитником иррационализма и гносеологического эмоционализма, был слишком связан со всей эпохой немецкого преромантизма. Но как раз у Якоби находим мы острую борьбу с рассудочным познанием, резкий антиномизм жизни и рассудка. Хомяков же, это надо иметь в виду, противополагает веру именно рассудочному познанию, но не разуму, вера, по его мысли, сама есть функция разума (целостного). "Я называю верой, - пишет Хомяков23, - ту способность разума, которая воспринимает действительные (реальные) данные, передаваемые ею на разбор и сознание рассудка". Данные веры являются тем первичным материалом, из которого строится все наше знание; эти первичные данные "предшествуют логическому сознанию", - они образуют "жизненное сознание, не нуждающееся в доказательствах и доводах"24. Это первичное "знание веры" те отрешено от сознаваемой действительности, оно проникнуто ею... оно бьется всеми биениями жизни, принимая от нее все ее разнообразие, и само проникает ее своим смыслом; оно разумеет связь сознаваемой действительности еще непроявленного первоначала... оно не похищает области рассудка, но именно оно снабжает рассудок всеми данными для его самостоятельного действия и взаимно обогащается всем его богатством - оно знание живое в высшей степени и в высшей степени неотразимое"25. Это "живое знание", пишет в другом месте Хомяков26, "требует постоянной цельности и неизменяемого согласия в душе человека". Само по себе это "живое знание" - "еще не всецелый разум, ибо разум в своей всецелости объемлет, сверх того, и всю область рассудка"27, - иначе говоря, "всецелый разум" есть вершина познавательного процесса, который начинается в вере, продолжается в работе рассудка и находит свое завершение во "всецелом разуме". Имея в виду, что вера есть функция этого всецелого разума, мы поймем и такую формулу Хомякова: "Разум жив восприятием явления28 в вере и, отрешаясь от себя (т.е. от своей "всецелости". - В.З.), самовоздействует на себя же в рассудке". Из этих цитат ясно прежде всего, что та цельность, которой "требует" "живое знание", очевидно, не совпадает с завершительным уже "всецелым разумом": цельность, необходимая для первичных актов веры, очевидно, не может колебаться тем, что разум может как бы отделиться от моральной сферы. Первичные акты веры, как мы видели, еще не отделяют субъект познания от познаваемой действительности, - и в этой онтологичности первичных актов веры и заключена цельность разума в этой стадии. Кстати сказать, сам Хомяков чувствует неудобства термина "вера" в отношении первичных актов знания: ведь понятие "вера" одинаково прилагается и к высшим состояниям разума, когда он обращен к миру невидимому. В одном месте29 Хомяков предлагает применять понятие веры к высшим состояниям, а к первичным актам знания надо, по его мысли, прилагать термин "внутреннего знания" или "живознания".

После того, как душа овладевает первичным материалом знания, начинается работа рассудка. Тут у Хомякова терминология не всегда достаточно выдержана, - и прежде всего это относится к соотношению понятий "рассудка и сознания". "Логический рассудок, - пишет он, - составляет одну из важных сторон сознания"30. Логический анализ как бы неотъемлемо входит в понятие сознания. Во всяком случае" Хомяков учит о различных видах сознания, - сначала это просто "наслаждение" предметом31, а затем идут в восходящем порядке высшие степени. Хомяков рекомендует в одном месте32 "глубже вникнуть в отношение сознания к разуму", но сам он этого не делает. "Сознание есть разум в его отражательности или страдательности или, если угодно, в его восприимчивости", - таково определение, которое мы находим в последней философской статье Хомякова33. Заметим, кстати, что, по учению Хомякова, воля в человеке принадлежит "области до-предметной" и потому сама не может быть познаваема, - но это она отделяет в сознании то, что "от меня", и то, что "не от меня", т.е. проводит основоположное разграничение субъективного и объективного мира34.

17 О целостном духе см. Соч. Т. I. Стр. 272.

18 "Разумность Церкви, - пишет Хомяков (Соч. Т. I. Стр. 284), - является высшей возможностью разумности человеческой".

19 Verstand - мышление, Vernuft - разум (нем.).

20 См. об этом, напр., недавнюю работу S с h w a r z. Hegels philosophische Entwicklung. 1938.

21 Соч. Т. I. Стр. 281-2. См. также Ibid. Стр. 98.

22 Хомяков. Соч. Т. II. Стр. XXX.

23 Второе письмо о философии к Ю.Ф. Самарину (Соч. Т. I. Стр. 327). Хомяков сам здесь подчеркивает, что он стремится лишь "изложить великий шаг, который был совершен И.В. Киреевским" и старается лишь "продолжить его мысленный подвиг по пути, им указанному".

24 Эта мысль, как и следующая, совершенно совпадают с идеями Якоби. К сожалению, нет никаких данных, позволяющих судить о непосредственном влиянии Якоби на Хомякова (и Киреевского). Все же сходство не только в идеях, но и терминах часто поразительное. См. намек на знакомство с Якоби. Соч. Т. I. Стр. 179.

25 Соч. Т. I. Стр. 278-9.

26 Ibid. Стр. 254.

27 Соч. Т. I. Стр. 279.

28 О понятии "явления" см. дальше.

29 Ibid. Стр. 282.

30 Ibid. Стр. 252.

31 Не есть ли это термин Якоби "Geniessen"?

32 Соч. Т. I. Стр. 249.

33 Ibid. Стр. 345.

34 Соч. Т. I. Стр. 276-8.

В первоначальной (низшей) стадии своей сознание неотделимо от "действия", - хотя оно может и отделиться от него. Такое сознание (слитно связанное с вытекающим или сопутствующим действием) Хомяков называет "полным сознанием"1, - и как раз в нем еще не выступает функция рассудка. В этом и состоит та "цельность", которая нужна актам "живознания": здесь сознание не отделяет себя от того, на что оно направлено. В этом смысле Хомяков говорит: "Сознание не сознает явления", т.е. "явление недоступно сознанию, как явление": "сознание может понять его закон, его отношение к другим явлениям, даже его внутренний смысл", - но не больше. Что это значит? Это значит прежде всего, что разум в стадии "живознания" или восприятия еще не отделен от воли, неотделим и от объекта и даже от того, что стоит за объектом (что Хомяков называет "непроявленным началом"). Это есть основное положение онтологизма, которое Хомяков со всей силой противоставляет идеализму, отрывающемуся от реальности. Но поскольку Хомяков дальше характеризует логический анализ так, что этот анализ имеет дело уже с "явлением", то уже в самой терминологии этой Хомяков отступает от коренного онтологизма познания и становится на Линию идеалистической, в частности трансцендентальной гносеологии. Действительно, с момента, когда начинает действовать рассудок, появляется впервые противоположение субъекта и объекта, объект уже (будто бы) отрывается от "непроявленного первоначала" и становится "явлением" с его мнимой самостоятельностью, с его чистой феноменальностью и потому утерей реальности, в явлении. При такой характеристике рассудочного познания остается непонятным разрыв его с реальностью в нем, - между тем, этот тезис, это учение, что в рассудочном анализе мы уже имеем дело с "явлением", а не реальностью, - составляет основу всей критики рационализма, столь нужной Хомякову в его богословских рассуждениях. Вот его точные слова: "познание рассудочное не обнимает действительности познаваемого; то, что в нем мы познаем, уже не содержит первоначала в полноте его сил"2. Но почему? Почему изначальная онтологичность познания (в первичных актах "живознания") испаряется, как только начинает действовать рассудок? В системах идеализма, начиная с Декарта, это было последовательно, ибо и первичные акты знания они понимали феноменалистически, т.е. не онтологично. Но Хомяков, с такой силой утверждающий онтологичность первичных актов - "живознания" усваивает затем терминологию идеализма, не замечая того, что он покидает почву установленной им самим онтологичности знания. Понятно, что эта онтологичность должна где-то вновь появиться, - так же без оснований, как без оснований она исчезала в рассудочном анализе. Это есть уже знакомая нам стадия "всецелого разума" с его уже синтетической функцией.

Такова основная непоследовательность у Хомякова в его гносеологии. С одной стороны, он первый в русской философии выражает позицию онтологизма в гносеологии, начиная работу познания актами веры ("живознания"), в которых познание не отделено от познаваемого бытия. С другой стороны, желая вскрыть уже в сфере гносеологии ту коренную ошибку западного рационализма, которая восходит к религиозным корням (т.е. особенностям "латинизма"), Хомяков усиленно подчеркивает дефектность рассудка, который создает из данных веры (еще не отделившихся от бытия) "явление". Хомяков не замечает, повторяем, странности того, что в работе рассудка почему-то утрачивается связь с реальностью; такой характеристикой функции рассудка он всецело движется в линиях трансцендентализма. Ведь противоставление рассудка разуму не только исторически расцвело в трансцендентализме, но именно в нем, и только в нем, и получает серьезный смысл. Между тем в поисках новой философской позиции, которая отразила бы духовные преимущества Православия (и в богословском, и в культурно-философском отношении), Хомяков хотел показать философскую неприемлемость трансцендентализма (в особенности гегелианства), который для него является проявлением и венцом рационализма. Онтологизму Хомякова естественно было отвергать идеализм всех трансценденталистов, и в особенности Гегеля, но беда в том, что Хомяков не смог выпутаться из сетей трансцендентализма. Хомяков постоянно восхваляет Гегедя за его стройные схемы3, но ему надо было вскрыть внутренний порок всей системы Гегеля, показать, что Гегель "достиг в феноменологии до самоуничтожения философии". Эта мысль Хомякова вытекала из самой глубины его духа, - из его онтологизма, из учения о соборности в познании4, из отталкивания от богословского и философского рационализма. Но, стремясь показать внутренний порок идеализма, Хомяков сам становится на почву трансцендентализма, - во всяком случае, характеристика "рассудочного" познания у Хомякова близка к аналогичным утверждениям трансценденталистов5. Поэтому учение Хомякова о рассудочном познании двоится: с одной стороны, он признает, что рассудочное познание есть неизбежная и необходимая стадия в развитии познания6, а с другой стороны, роковая порочность рационализма заключается именно в рассудочном познании, в его отрыве от бытия и создании из объекта "явления". Правда, Хомяков часто говорит о том, что рассудок получает роковой смысл, когда он "разрывает связь между познанием и внутренним совершенством духа". Но тогда порочной является не сама по себе функция рассудка, а ее изоляция от "духовной целостности", - а упрекать в последнем Гегеля не приходится. Критика Гегеля требовала преодоления трансцендентализма как такового, чего не дает Хомяков именно потому, что он характеризует рассудочное познание согласно как раз трансцендентализму. В этом смысле в гносеологии Хомякова есть несомненная непоследовательность; если бы учение об онтологичности познания проведено было им до конца, тогда оказалось бы, что рационализм, с которым так настойчиво борется Хомяков во имя основных мотивов его богословия, вовсе не есть продукт рассудочного познания. Рационализм, как роковой продукт западной духовной жизни, западной культуры, связан действительно не с господством рассудка и отходом от целостного духа, а с болезнью последнего. Это хорошо понимали не раз и на Западе, когда осознавали дефектность рационализма. Утверждать, как это делал Хомяков, пользуясь формулой Киреевского, что "философии рассудка доступна только истина возможного, а не действительного"7- это, значит, защищать онтологизм (как устремление к познанию реального быта) - но с помощью антионтологичных положений трансцендентализма (который перетолковывает материал знания в смысле того, что он обнимает "явления", т.е. "тень" бытия, его "закон", а не "действительность", его логическую структуру, а не реальность).

Вскрывая борьбу двух направлений в гносеологических взглядах Хомякова, мы отнюдь не имеем в виду умалить ценность тех трех основных его положительных идей, которые были выработаны им. Учение об общей онтологичности всего познания и отвержение идеализма в гносеологии, характеристика первичных актовзнания ("живознания") как актов "веры", наконец, утверждение соборной природы познания - все это построения высокой ценности, плодотворно отразившиеся в дальнейшем развитии русской гносеологии. Но тем ярче выступает перед нами зависимость Хомякова от трансцендентализма, которая привела к его придирчивой критике рассудочного познания. Несмотря на ряд ценнейших замечаний Хомякова о Гегеле, приходится признать, что критика Гегеля не была у него удачной, и прежде всего потому, что, отвергая идеализм Гегеля, Хомяков не сумел сам выйти за пределы трансцендентализма. Во всяком случае, гносеология Хомякова есть, бесспорно, большой, ценный вклад его в развитие чисто философского умозрения в России.

1 Ibid. Стр. 248.

2 Ibid. Стр. 278.

3 "Феноменология Гегеля, - пишет Хомяков (Соч. Т. I. Стр. 264), - останется бессмертным памятником неумолимо строгой и последовательной диалектики, о котором никогда не будут говорить без благоговения".

4 См., напр., его насмешливые замечания о "мистическом понятии о собирательном духе собирательного человечества" (Соч. Т. I, стр. 36), которому Хомяков противоставляет учение о соборности в познании. См. также Ibid. Стр. 144.

5 Особенно к Шеллингу, о котором см., напр. Соч. Т. I. Стр. 266, а также passim.

6 В одном месте (Соч. Т. II, стр. 242) Хомяков даже так говорит: "Труд аналитический неизбежен, мало этого - он свят".

7 Хомяков. Соч. Т. I. Стр. 273-4.

10. Коснемся кратко того, что высказал в своих статьях Хомяков по другим философским темам, - и прежде всего по вопросам онтологии и космологии. Хотя все это высказывалось кратко и a propos, тем не менее все это очень интересно, - напр., Хомяков отказывается признать исходным пунктом онтологии материю, так как ее придется в таком случае мыслить бесконечной, как основу "всего". Но понятие "бесконечного вещества" внутренне противоречиво, потому что вещество дробимо, измеримо, всегда конечно. Отвергая материализм, как учение о природе бытия, должно признать, что "субстрата бытия, который необходимо мыслить бесконечным, тем самым, перестает быть вещественным. "Всевещество, - говорит Хомяков, - является отвлеченностью невещественной, не имеющей характера вещества"8. Динамизм бытия, так сказать, поглощает вещественность, и мир приходится мыслить в терминах силы. Если при первом приближении "мир является разуму как вещество в пространстве и как сила во времени", то в дальнейшем вещественность перестает быть изначальным понятием и становится функцией силы. "Время есть сила в ее развитии, - говорит Хомяков, - пространство - сила в ее сочетаниях"9. "Разум дает общее название "силы" началу изменяемости мировых явлений", - говорит дальше Хомяков; он признает, однако, справедливым замечание Тена (который верно в данном случае выражает тенденцию новейшего естествознания), что "сила не имеет самостоятельности, а всегда обозначает свойство чего-либо другого". Еще дальше Хомяков приходит к выводу, который в его время и несколько позже с большой силой выразил Lotze (в своем Mikrokosmos10), что "сила или причина бытия каждого явления заключается во "всем"11. Но это "все" не есть сумма, не есть итог явлений, по мысли Хомякова, который подходит здесь к чрезвычайно важным для космологии темам: "частное не итожится в бесконечное "все", - и, наоборот, начало всякого явления заключается именно в этом "все""12. Таким образом, "все" (как целое), первичнее частных явлений, оно является корнем всего отдельного, ибо всякое явление есть нечто "выхваченное из общего". Сущее лежит - не только в порядке познавательного анализа - за пределами анализа; оно онтологически первичнее явлений - "сущее осталось перед нами свободным от явлений". И далее: "явление, как реальность, не может быть признано фактором в движении "всего". Что же такое сущее? Оно обладает свободой (ибо необходимость присуща лишь явлениям, а не их "корню")13, оно разумно, - оно есть "свободная мысль", "болящий разум". Хомяков совершенно определенно склоняется в онтологии к волюнтаризму, и здесь он во многом предвосхищает построения Эд. Гартмана14. Конечно, нет никакого сомнения, что волюнтаризм относится к космосу, к тварному бытию, т.е. не ведет нас к абсолютированию мира, т.е. к пантеизму. Но высказывания Хомякова остаются здесь недоговоренными, и если он" своих космологических идеях вплотную подходит к тем построениям, которые уже в XX веке обозначили себя, как софиологическая метафизика (Флоренский, Булгаков), то все же у самого Хомякова его космологические идеи остаются фрагментарными.

8 Соч. Т. I. Стр. 306.

9 Ibid. Стр. 326.

10 Лотце Рудольф (1817-1881), немецкий естествоиспытатель и философ. "Микрокосм" (Bd 1-3,1856-1864; рус. пер., ч. 1-3,1866-1867).

11 Ibid. Стр. 335.

12 Здесь Хомяков чрезвычайно приближается к метафизической концепции Николая Кузанского.

13 " "Необходимость есть только чужая воля, а поскольку всякая объективация есть вольное самоотчуждение мысли (от) нея, то необходимость есть проявленная воля" (Ibid. Стр. 344).

14 Гартман Эдуард (1842-1906), немецкий философ, опирался в своей "философии бессознательного " на волюнтаризм Шопенгауэра.

11. Мы уже приводили мысль Хомякова об иерархическом строе души15, но этот строй не является устойчивым. Здоровье души требует того, чтобы она пребывала в "общении любви" с другими душами; отчего же происходит уклонение от этой нормы? На этот вопрос у Хомякова ответа нет. Его учение о двух типах духовной структуры ("иранский" и "кушитский" тип) имеет силу, лишь как обобщение исторических наблюдений, но не разработано с точки зрения антропологии. Если возможно преодоление тенденции к поклонению необходимости, то это означает наличность некоей единой основы в человеке; как и почему все же и отдельные люди" и целые народы, дают нам картину раздвоения единой духовной основы, этого вопроса не ставит и не разрабатывает Хомяков. Любопытно отметить, что он никогда не касается темы зла; это тем более странно, что Хомяков глубоко ощущал свободу в человеке, считал реальной случайность в бытии, а в историософских построениях никогда не умалял момента ответственности. Между тем все эти моменты существенно связаны с проблемой зла.

Мы не будем излагать высказываний Хомякова по вопросам эстетики, - они слишком беглы, но и они всецело связаны с его учением о примате социального целого над индивидуальностью. Обратимся к последнему отделу в философской мысли Хомякова - к историософии. Надо заметить, что Хомяков совсем по-иному подходит к проблеме истории, чем Чаадаев. И он, как Чаадаев, всю жизнь размышлял на темы историософии, - свидетельством чего являются "Записки по всемирной истории" и отдельные статьи на эти темы. Но Хомяков прежде всего признает естественную закономерность в историческом бытии. Это не исключает действия Промысла в истории, но провиденциализм у Хомякова несравнимо более скромный, чем у Чаадаева. Уже одно его обобщение о двух типах исторического развития (одно утверждает во всех областях начало необходимости, другое - начало свободы) указывает на самостоятельную духовную природу исторического бытия. Для Хомякова в истории творится "дело, судьба всего человечества", а не отдельных народов; хотя каждый народ "представляет такое же лицо, как и каждый человек". Но именно (обычное в то время) сближение народного целого с индивидуальным существованием подчеркивает то, что в истории действует "естественная закономерность", возможны "законы" исторического движения. Это вносит ограничения в систему провиденциализма во имя свободы и ответственности людей в их самоустроении. Известны превосходные стихи Хомякова, написанные перед Крымской войной и обращенные к России:

Но помни: быть орудьем Бога
Земным созданьям тяжело;
Своих рабов Он судит строго,
А На тебя, увы! так много
Грехов ужасных налегло.
Молись молитвою смиренной!
И раны совести-растленной
Елеем плача исцели!16

Провиденциализм в истории не только не ослабляет ответственности людей, а следовательно, и их свободы, но, наоборот, он на свободу людей как раз и опирается. Именно потому история движется свободой и противоположной силой - свободным устремлением к оковам необходимости. Поэтому исторический процесс по своему существу есть духовный процесс, а основной движущей силой истории является вера, т.е. религиозные движения в глубине народного духа. Бердяев утверждает о философии истории Хомякова, что "в ней есть религиозно-нравственные предпосылки, но нет провиденциального плана"17. Это утверждение слишком далеко заходит, но некоторые основания для такого вывода Хомяков действительно дает. Если процитировать, например, такую мысль Хомякова18: "До сих пор история (как наука. - 5.3.) не представляет ничего, кроме хаоса происшествий", - то с первого взгляда можно подумать, что это цитата из Герцена с его утверждением алогизма в истории. Но достаточно вчитаться в контекст, из которого взята указанная фраза, чтобы убедиться, что Хомяков упрекает лишь историческую науку за то, что она не умеет за "хаосом происшествий" вдуматься в "судьбу человечества" (которое как раз и есть субъект всемирной истории). В другое месте Хомяков пишет19: "Логика истории произносит свой приговор над духовной жизнью Западной Европы".

В свете этой мысли понятно, что в истории действительно совершается (по логике исторического развития) суд над свободным творчеством народов и всего человечества. Здесь Хомяков ближе, конечно, к Гегелю, чем к Чаадаеву; философия истории у Хомякова формальна и по духу весьма близка к гегелианским схемам. Содержание же истории, конечно, мыслится Хомяковым иначе, но учение о "логике истории", об имманентной истории закономерности совершенно соответствует принципам гегелианства. Даже диалектический метод применяется Хомяковым к истолкованию исторического процесса.

Мы не будем входить в изучение конкретных историософских построений Хомякова - критики Запада и противопоставления Западу России. Это очень важная и творческая тема всего славянофильства, но философски здесь важно не конкретное содержание критики Запада, а лишь ожидание - напряженное и даже страстное, - что Православие через Россию может привести к перестройке всей системы культуры. "Всемирное развитие истории, - утверждает Хомяков20, - требует от нашей Святой Руси, чтобы она выразила те всесторонние начала, из которых она выросла". "История призывает, - читаем в той же статье21, - Россию стать впереди всемирного просвещения, - история дает ей право на это за всесторонность и полноту ее начал".

Хомяков, называвший Запад "страной святых чудес"22, написавший очень вдумчивое письмо об Англии, побывавший сам за границей, не был "ненавистником" Запада, но у него было очень глубокое сознание не только особого пути России, но и всемирной задачи России. Эта всемирная задача состояла в том, чтобы освободить человечество от того одностороннего и ложного развития, какое получила история под влиянием Запада23.

Социальная философия Хомякова покоится тоже на принципе "органичности" - отсюда культ "общины" и борьба с индивидуалистическими тенденциями современности, но отсюда же горячая защита свободы. Идеал социальной жизни дан в Церкви, как единстве в свободе на основе любви, - и это определяло изнутри стойкое и непоколебимое исповедание свободы у Хомякова.

Из органического понимания социальной жизни вытекает у Хомякова и отношение к государству. У него нет никаких даже намеков на анархическое отвержение государства, но у Хомякова есть нечто аналогичное учению Руссо о народном суверенитете. Для Хомякова в порядке исторической реальности народ - значительнее и существеннее государства; сама верховная власть покоится на том, что народ признает ее властью: "Повиновение народа, - писал Хомяков, - есть "un acte de souverainite". Народ, будучи источником власти, вручает эту власть царю, который и несет "бремя власти". Себе же народ оставляет "свободу мнения".

12. Подводя итоги всему сказанному, отметим прежде всего, что Хомяков не на словах, а на деле стремился к построению "христианской философии" - для всей его мысли живое чувство Церкви и разумение ее смысла имели решающее значение. Хомяков уже целиком стоит вне тенденций секуляризма - он сознательно и без колебаний пытался исходить из того, что открывалось ему в Церкви. Однако дух свободного философского исследования ни в чем не был стеснен у него, - само церковное его сознание было пронизано духом свободы; именно эта внутренняя свобода, ненужность в Церкви авторитета и определяют духовный тип Хомякова, определяют и основные линии его мысли.

Хомяков выводит из своего церковного сознания невозможность остаться на позиции индивидуализма - он начинает первый разрабатывать антропологию в духе "соборности". Можно, конечно, сказать, что то, что в учении Хомякова присваивается Церкви, совершенно аналогично трансцендентальной "сфере" в немецком идеализме, в котором ведь тоже личность "находит себя", - ив познании, и в морали, и в творчестве, - лишь восходя к трансцендентальным началам. Здесь, конечно, есть формальная аналогия, но есть и то существенное различие, что Церковь для Хомякова есть "первореальность". Принцип "соборности", преодолевающий индивидуализм и в гносеологии, и в морали, и в творчестве, по самому существу онтологичен, - и именно потому, что "соборность" не есть "коллектив", а Церковь, т.е. первореальность, уходящая своими корнями в Абсолют. Гносеологический онтологизм, как он раскрывается у Хомякова, неотделим от Церкви, как "богочеловеческого единства", - и это очень существенно отличает онтологизм Хомякова от аналогичных построений в позднейшей русской философии.

Та внутренняя раздвоенность, то совмещение онтологизма и трансцендентализма, которое мы видим у Хомякова в его пристрастном отношении к "рассудочному" знанию, показывает, что не все в его философии вытекало из его сознания Церкви. Хомяков сам в себе не замечал скованности его мысли началами трансцендентализма, не до конца понимал, насколько в последней своей глубине трансцендентализм глубочайше связан с религиозной трагедией Запада. Хомяков остро это чувствовал и потому и верил, что на основе идеи Церкви возможна совсем другая установка в философии, чем на Западе. Но в критике Запада он ставил ударение на его "рационализме", рационализм связывал с "рассудочным" познанием, и этими своими характеристиками лишь запутывал и затемнял проблему, перед которой он стоял. Основная тема Хомякова была в том, чтобы извлечь из идеи Церкви (в православном ее понимании) основы философии и всей культуры, но на этом пути он незаметно сошел с церковной почвы и стал на почву чужой ему секулярной системы (в идеях трансцендентализма, который вообще есть высший продукт секулярного сознания). Внутренняя незаконченность построений Хомякова не должна, однако, ослаблять в наших глазах тот огромный шаг в разработке философской проблематики, который был им сделан.

15 См. выше, стр. 27.

16 В. Зеньковский приводит строки из стихотворения Хомякова "России " (23 марта 1854).

17 Бердяев. Op. cit. Стр. 154.

18 Соч. Т. I. Стр. 38.

19 Соч. Т. I. Стр. 148.

20 Ibid. Стр. 169.

21 Ibid. Стр. 174.

22 В стихотворении "Мечта".

23 "Зап. Европа, - утверждает Хомяков (Ibid. Стр. 148), - развивалась не под влиянием христианства, а под влиянием латинства, т.е. христианства, односторонне понятого".


Фрагмент Главы III книги "История русской философии. Часть II. XIX век."

Категория: Статьи о Хомякове Алексее Степановиче | Добавил: shels-1 (18.11.2016)
Просмотров: 513 | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: