Сайт о Хомякове Алексее Степановиче,
одном из наиболее видных вождей славянофильства

Главная » Статьи » Статьи Алексея Степановича Хомякова

Черты из жизни калифов

Напечатано с именем автора в Библиотеке для воспитания. 1846. Изд.


Известное дело, что то племя Аравийское, которое первоначально приняло Магометанство, было весьма немногочисленно; за всем тем оно покорило всю Аравию в самое короткое время. После того Аравитяне стали распространять власть свою за пределы родной земли. Казалось бы, нельзя им было ожидать успеха в войне с соседними державами: всё народонаселение Аравийского полуострова не равнялось и пятой части народонаселения Персии, или Восточной, т. е. Византийской империи, с которыми предстояла борьба калифам, преемникам Магомета. Конечно, обе державы были уже истощены кровопролитными войнами, как друг с другом, так и с северными полудикими народами, именно с Аварами и Славянами, нападавшими на Византию, и Турецкими племенами или Славяно-Турецкими дружинами (известными под именем Северян и Гуннов-Эфталитов), нападавшими на Персию; но, несмотря на истощение своё, каждое из этих государств казалось несравненно сильнее Аравии. Цари тогдашней Персии, Сасаниды, могли выставить в поле несколько сот тысяч войска; Византия, одержав победу над Персией и над Аварами, легко также могла посылать против Аравитян дружины многочисленные и уже привыкшие к войне. Она имела против них все выгоды числа, воинского искусства и множество крепостей, которыми издавна охранялись границы империи. Все эти выгоды оказались ничтожными: царство Сасанидов рушилось после непродолжительного сопротивления; крепости и замки Византийские пали в руки Аравитян. Опытные и многочисленные дружины империи бежали пред горстью Магометан. Сирия и Египет были отняты у Византийских императоров; Царьград осаждён и принуждён откупаться ежегодною данью. Северная Африка до самых берегов Атлантического океана, в то время ещё покрытая цветущими торговыми городами и считавшаяся частью Восточной империи (не смотря на независимость Берберских племён), сделалась добычею непобедимых Мусульман. Наконец, дружины их, переплыв пролив Гибралтарский, вступили в Европу. В то время Гишпания и Португалия принадлежали Германскому племени Западных Готфов (Вест-Готфов), славившихся мужеством и своими победами над другими полудикими племенами Германцев; но тут более чем где-либо оказалось несравненное превосходство Аравитян над всеми народами тогдашнего времени и над Германцами, которые слишком прославлены в историях, писанных их же потомками. Одно сражение при городе Хересе-де-ла-Фронтьера решило судьбу Вест-Готфского царства. Малочисленная дружина Мусульман, удалённых от средоточия халифата и, следовательно, не подкрепляемая новыми вспомогательными войсками, завоевала Гишпанию и утвердила в ней на несколько веков власть Аравийского племени. Горные цепи, покрывающие север Гишпании и отделяющие её от Франции, послужили убежищем для немногих Готфов и потомков Римлян, или древних туземцев, которые предпочли бедность и опасность беспрестанной войны жизни в роскошных областях и в торговых городах под игом победителя. От этих немногих беглецов началась история новых Гишпанских государств, которым суждено было победить и изгнать из Западной Европы Мусульман-победителей; но в то время остатки Готфов были спасены не столько ещё своим мужеством и горными ущельями, сколько пренебрежением Аравитян, не предвидевших никакой опасности от горсти беглецов. Покорив Пиринейский полуостров, они двинулись далее на Север, овладели частью южной Франции, одержали несколько побед над войсками Франков, считавшихся первым из народов Западной Европы и, вероятно, распространили бы своё завоевание ещё далее, если бы в то время не предводительствовал Франками дед Карла Великого, Карл, по прозвищу Молот или Мартель. Сражение происходило в средней Франции, возле города Тура, и продолжалось несколько дней; победа осталась на стороне Франков, но потеря их была так велика, что они не осмелились преследовать отступавших Аравитян. Эта победа спасла Францию. Мусульмане, довольствуясь своими завоеваниями в Гишпании и на берегах Средиземного моря, не пытались уже проникать далее на Север, в области холодные и бедные, в которых война для них была затруднительна по отдалённости от их родины, а победа не обещала ни большой корысти, ни жизненных наслаждений. Таковы были их завоевания на Западе. На Востоке же, разрушив царство Сасанидов Персидских, они проникли в ущелья Кавказа, где победоносно сражались с туземцами и пришельцами Казарами, завоевали всю область до границы Индии и гор Гималайских, победили племена мужественных Турков за Аральским морем, проникли в Среднюю Азию и даже в пределы Китая, и таким образом, в течение с небольшим полутора века, основали государство, которое по числу жителей, богатству и пространству не имело, может быть, равного в мире, ибо дружины калифов в одно и тоже время сражались и побеждали в Европе и Африке, на берегах Атлантического океана, и в Китае, и на берегах Жёлтой реки (Гоан-го).

Во всех историях находится рассказ о необыкновенном успехе и завоеваниях первых Мусульман, но без достаточного объяснения причин. Некоторые черты из жизнеописания первых калифов или их соперников могут отчасти служить к разрешению этого исторического вопроса.

Вторым преемником Магомета был Омар I, в молодости упорно против него сражавшийся, потом верно и мужественно ему служивший. По разуму, доблести и заслугам своим, считался он почти первым из сподвижников Магомета и пользовался величайшим уважением между Мусульманами; за всем тем смиренно и безропотно сносил он не только оскорбление, но даже и телесное наказание от Абубекра, первого из калифов. Возведённый, в свою очередь, на престол, он перенёс в свой высокий сан прежнее своё смирение, отчуждение от роскоши и строгую простоту пастушеского быта. Конечно, при нём ещё власть магометанская далеко не достигла крайних своих пределов, но ему уже покорилась богатая Сирия и роскошный Египет, и бо́льшая часть Персии; в его руках были почти баснословные сокровища Сасанидов, неоценимые украшения их дворцов, их великолепные одежды, унизанные драгоценными каменьями, их цветные ковры, которые считались чудом мира и ценились в несколько десятков миллионов, и престолы и венцы их, кованные из чистого золота. Ни богатства, ни власть не соблазняли Омара. Многие из его полководцев и даже простых воинов полюбили уже роскошь и негу, а он являлся в мечеть, на торжественную молитву, в платье, которого ветхость доказана была двенадцатью заплатами, дома отдыхал на войлоке или на куче пальмовых листьев, и не употреблял почти никакой другой пищи, кроме ячного хлеба с солью и часто без соли. Несметные богатства, завоёванные Мусульманским войском, пробуждали уже во многих жажду корысти и золота; а он из несметных богатств, из груд золота, которыми мог располагать самовластно, не оставлял себе ничего. Каждую неделю, в Пятницу, раздавал он и рассылал свою казну немощным или бедным братьям, и раздавал её по мере нужды, говоря, «что Бог создал произведения земли не для награждения доблести и добра, а для спасения человека от голода и страданий; награда же добру не на земле, а в небе». Его гостеприимство, любовь к справедливости и кротость равнялись его бескорыстию и простоте. Так однажды, когда он ночью обходил город Медину с Абд-ер-Рахманом, одним из почётнейших Мусульман, он нашёл странника, заснувшего от утомления среди улицы, и до утра сторожил его покой, чтобы вор как бы не унёс его пожитков, и прикрыл его своим плащом, чтобы усталый странник не заболел от ночного холода. Так, когда Дамаск был взят Мусульманами и произошёл спор между двумя начальниками войска, Абу-Обейдою и Каледом, из которых первый утверждал справедливо, что жители отворили ему ворота на условиях, которые должны быть исполнены, а другой утверждал также справедливо, что он взял город приступом, и следовательно имел право, по тогдашним законам войны, поступать с жителями как с рабами, Омар решил спор в пользу Абу-Обейды и сказал: «пощада лучше добычи»; но дабы не роптали Мусульмане, пролившие кровь в сражении, половину города, в которую уже проник Калед прежде, чем успел взойти Абу-Обейда, отдал он войску, избавив, однако, жителей от рабства, а половину оставил в полное распоряжение жителям-Христианам. Едва ли найдётся другой такой пример кротости в то дикое время и при тогдашних диких законах войны. И долго после Омара Мусульмане уважали его волю, и Дамасские Христиане жили мирно и свободно под покровом калифов. С такою же кротостью поступил он и при взятии Иерусалима. С лишком год защищался этот крепкий город против Мусульманского войска; но оставленный без всякого вспоможения от императоров Византийских и не видя ниоткуда возможного спасения, он должен был покориться. Сам Омар приехал из Мекки, чтобы принять ключи города, который считался святым даже и у Магометан. Старый калиф, победитель Персии и Византии, ехал как простой Аравитянин на верблюде, на котором навьючены были финики и запас воды. С товарищами своими ел он из одного блюда, отдыхал под одною тенью дерев, спал на одном простом ковре. Жителям города дал он самые выгодные условия: спас их от оскорбления и насилия, не входил в церкви для того, чтобы Мусульмане не считали себя вправе обратить их в мечети; молился перед собором и поставил надпись на его ступенях, дабы память об его молитве удержала будущих калифов от посягательства на святыню Христиан. Его желания и надежды не исполнились; но просвещённое потомство, читая повесть о взятии Иерусалима Мусульманами и сравнивая её с ужасами, которые сопровождали взятие Иерусалима Западными Крестоносцами, – до́лжно благоговеть перед кроткою добродетелью Аравитян и великого Омара. Он кончил жизнь свою под кинжалом убийцы, Персиянина Лулу, который таким образом отмстил за покорение Персии и за гибель Сасанидской династии; но до самой смерти Омар сохранил смирение и простоту своей молодости. Почти в последний год своего царствования, на дороге в Мекку, переезжая Даг-хияйскую долину, остановил он верблюда, обратился к своим товарищам, рассказав, как он в молодости пас стада строгого отца своего Хоттаба, перенося частые выговоры и нередко побои, прибавил: «вот теперь я калиф и владетель многих народов; но помню с удовольствием свои молодые года и сказал бы, что та жизнь была лучше теперешней, если бы Бог не открыл мне Своего закона и не поставил бы хранителем Его на земле». Таковы же были добродетели и многих из его современников. Абд-Эль-Рахман, который с ним вместе охранял сон странника на улице Медины, отказался от престола, несмотря на избрание почти единогласное, страшась тяжкой ответственности, лежащей на народных властителях, и покорился безропотно калифам, менее его достойным этого высокого сана. Али, зять Магометов, воин всегда победоносный, ревностный и счастливый распространитель Магометанства, любимый предмет песен и повестей восточных, представляет один из самых прекрасных и поэтических характеров в истории соединение душевного благородства, кротости и религиозного восторга с блистательнейшим мужеством и пламенною любовью к правде и добру. Подобны ему были и дети его, несчастные жертвы внутренних раздоров и междоусобий. Так старший сын его, Гассан, три раза раздавал всё своё имущество, не оставляя себе ничего, кроме простого платья и обуви, отступился от прав своих на халифат, чтобы не быть причиною слишком великого кровопролития, и умирая (кажется, вследствие отравления) просил брата не отыскивать отравителя и не мстить ему, говоря: «что жизнь земная не стоить сожаления, а правда Божия достаточно мстит преступникам за гробом». Другой сын, Хозаин, будучи призван на престол калифов, на который он имел законные права, и потом оставлен войском своим, предпочёл верную смерть бегству; и все другие братья Хозаина и племянники решились вместе с ним скорее встретить смерть, чем посрамить род Алия и отстать от своего законного повелителя. С ним и погиб прямой род Алиев, оставив по себе память блистательных добродетелей, не помрачённых ни одним проступком.

Но и в доме Оммиядов, потомков хитрого Моавии, явился калиф, которого жизнь внушает невольное удивление, – это был Омар II.

Омар II был сын Абд-Эль-Азиса и племянник калифа Абд-Эль-Малека, а по матери родной внук Омара I. До восшествия на престол жил он в уединении, занимаясь изучением религии и её толкователей, но не чуждаясь и других наук. Калиф Солиман назначил его своим преемником в 717 году после P.X. не потому только, что Омар оставался старшим из Оммиядов, но и потому, что умирающих калиф считал детей своих совершенно безопасными под опекою мужа благородного и правдивого. И действительно таковым был Омар II. Более двух лет был он на престоле, более двух лет правил народами и владел сокровищами всей Северной Африки и Юго-Западной Азии, но сохранял и тут привычки и образ жизни своей прежней пустыни. Ежедневный расход его никогда не превышал 4-х диргемов, и когда его приближенные попрекали ему в скупости и напоминали о богатых данях, которые получал он со своего бесконечного государства, он говаривал: «Бог поставил меня Своим казнохранителем для того, чтобы нищий и убогий не терпели голода и нужды, а не для того, чтобы я роскошествовал и наслаждался». Одежда его состояла из одного простого платья, которого он никогда не переменял; постель его была пальмовая рогожа, одеяло – грубая бумажная ткань, подушка – свёрнутая кожа, прислуга – жена, которую он любил, отвергая или презирая многожёнство. Едва взошёл он на престол, к нему явились Христиане Дамасские с просьбою. Калиф Валид нарушил условие, на котором сдался Дамаск, и обратил церковь Св. Иоанна в мечеть. Христиане жаловались на это наругание и требовали возвращения церкви. Омар предложил им 40 т. червонцев за строение, но они отказались от денег и требовали возвращения церкви, и калиф исполнил их требование. Магометане роптали. Омар узнал о ропоте их, но не изменил решения и, объявив народу, собранному в мечети, причины своего приговора, прибавил: «вы жалеете о мечети, которую я отдал Христианам; но знайте, что просьба их была справедлива, и что перед судом Божиим угоднее сохранение Правды, чем приобретение храма». Вскоре, однако же, учёные мусульмане подняли спор против калифова приговора и стали доказывать, что условие, обеспечивающее церкви христианские, относились только к той половине города, которая сдалась Абу-Обейде, а не к той, которая была взята Каледом. Омар созвал Христиан, показал им двусмысленность прежнего договора и возможность нового спора, и предложил им заключение нового договора, вполне обеспечивающего все церкви и монастыри христианские, как в Дамаске, так и вокруг стен его, с тем, однако, чтобы они уступили ту церковь, о которой уже происходит спор. Христиане поняли высокое правосудие и кротость калифа и с радостью согласились на его предложение. Когда основатель династии Оммиядов, Моавия, восторжествовал над своими соперниками, он прибавил к торжественной всенародной молитве Мусульман слова, заключающие проклятие на дом Алия. Эти слова отменил Омар II, заменив их следующим стихом из Корана: «Бог велит нам помогать ближнему; Бог любить правду и милостыню, ненавидит неправду и злобу и мстит за преступление». Нередко даже сознавался он в законности прав дома Алиева на халифат и признавал своего предка более похитителем, чем законным владетелем престола; за всем тем, при нём ни Алиды, ни родственники их, Аббасиды, не восставали против праведного Оммияда. Все повиновались ему без ропота, и нравственное превосходство государя внушало подданным покорность и любовь. Даже впоследствии, когда пал дом Моавия и потомки Аббаса взошли на престол, победители не забыли благодарности своей, и поэт Музавия, предавая проклятию род Оммиядов, исключил Омара из проклятий и говорил: «если бы могли мои глаза плакать о потомках Оммояха, о тебе бы они плакали, о сын Абд-Эль-Азиса, о тебе, снявшем с нас проклятие и позор». Мирно и спокойно было царствие Омара, но оно продолжалось недолго: отрава, данная ему родственниками, жаждавшими престола, сократила его дни. Когда он почувствовал опасность, он притворился, что не верит отравлению и запретил искать виновных, чтобы не быть в необходимости наказать их. От пособий врачебных он отказался, говоря: «Если бы мне стоило только за ухом почесать, чтобы продлить жизнь свою, я бы этого не сделал. Разве не благ Господь и не отрадно отходить к Нему?» Так кончил жизнь свою Омар II, после почти трёхлетнего царствования. Лицо, замечательное по своей нравственной высоте, но вполне принадлежащее первой эпохе Магометанства, как видно из жизни Омара I, Алия и его детей.

Такими-то явлениями объясняются блистательные торжества и успехи Магометан.

Безнравственная свирепость Персии выражалась её правителями Сасанидами; но мир христианский представлял зрелище едва ли не грустнее самого язычества. Лукавство, лицемерие, корыстолюбие и безграничный произвол, не знающий правды, бесчестили престол Византии от Ираклия, современника Магометова, до императоров Иконоборцев, современников падения Оммиядов. Лангобарды Итальянские привили пороки Византии к диким порокам своих кровожадных предков и (за весьма немногими исключениями) были чужды всяких бескорыстных побуждений. Цари Вест-Готфские на шатком престоле, беспрестанно потрясаемом личными страстями воинственной аристократии и тайными происками честолюбивого духовенства, думали только о личных своих выгодах и покупали вечно обманчивую надежду правильного престолонаследия, потворствуя злым страстям своей развратной дружины и кровожадного духовенства. Там зажигались костры для еретиков, утверждались бездушные законы против Евреев, возникала первая инквизиция, достойная предшественница инквизиции Филиппа II, и имя христианское бесчестилось жизнью, которою могли бы постыдиться и язычники. Ленивый разврат сидел на престоле Франков-Меровингов, утративших и власть, и царское значение, и сохранивших только имя царей да пороки. Кровожадный и корыстолюбивый разврат предводительствовал войском Франков в лице мaiор-домов, Эброинов, Регинфридов и их соперников, Пипинов и Карлов, основателей Карловингской династии. Лукавство, сребролюбие и своекорыстные расчёты бесчестили Папский престол. Таков был мир, современный Оммиядам. Но во всяком народе властители, которые одни заметны для истории, служат только выражением внутренней жизни народной. Исключения из этого правила очень редки, едва ли даже и возможны. Пороки, которые бесчестили в то время владык Византии, Италии, Франции и Гишпании, были также пороками их подданных. Добродетели Оммиядов принадлежали всей дружине первых Магометан, или, по крайней мере, не могли быть в ней редкими явлениями, и победа не могла изменять воинству, которого восторженное мужество и пламенная любовь к своему верованию соединялись с тем бескорыстием, с тем отсутствием личных страстей и с тем равнодушием к земной жизни, которыми отличались Омары и Алии. Народы покорялись охотно, или, по крайней мере, сопротивлялись слабо неприятелям, соединяющим в такой высокой степени уважение к правде с кротостью нрава и верностью данному слову. Мусульмане торжествовали, потому что заслужили своё торжество. При преемниках Оммиядов, Аббасидах, Аравитяне достигли высокой степени просвещения. Науки процветали под их державой, тогда как вся Европа была погружена во мрак невежества, за исключением Византии, мало-помалу замиравшей, но ещё хранившей завет Эллинской науки. От берегов Инда и снежных вершин Гималаев до Средиземного моря бесчисленное множество школ было рассеяно по городам и даже по сёлам, связываясь между собою живым и беспрестанным разменом мысли и знания; множество учебных заведений распространяло науку в областях, которым она не была известна ни в прежние, ни в последующие столетия, в области пустынных Туркменов за Аральским морем и в области пустынных Берберов на Северо-Западе Африки. Наука Аравитян была высшею наукою между всеми современными народами, или лучшим доказательством этой истины служит то, что уроженец Ховарезма, Эбисина (известный под именем Авицены), который явился Европе как чудо мудрости и знания, удалился из Газны потому только, что не мог выдержать соперничества со многими из своих соотечественников, превосходивших его во всех отраслях наук. Кроткий дух Аравитян-завоевателей распространял свою веру и своё просвещение, не подавляя собою духа побеждённых народов, но пробуждая их к новой умственной деятельности. Так под их державою развивалась и процветала поэзия Персии, и даже дикие Берберы создали себе письменность и начало исторической словесности. В этом отношении, как почти во всех других, Аравитяне-Магометане стояли несравненно выше Германцев-Христиан, создавших жизнь Западной Европы. Нет сомнения, что время Аббасидов было уже временем упадка, ибо блеск просвещения заменил собою нравственную высоту, точно так же, как и упадок Рима начался тогда, когда наука императорской эпохи заменила древние добродетели республики. За всем тем, даже и при Аббасидах, Аравитяне были ещё первым народом мира.

При разборе этого исторического явления, невольно представляется следующей вопрос: почему же Восток утратил своё превосходство, и почему первенство перешло впоследствии так бесспорно, так решительно к народам Европы? Такое великое явление не могло быть случайным.

Разница судеб происходила от разницы в вере. Магометанство происходило от того самого начала, от которого шёл и закон Моисеев. Потомки Авраама по Исааку составили народ Еврейский и сохранили предания отцов своих в чистоте. Потомки Авраама по Измаилу поселились в Аравии и сохранили то же самое предание, с примесью некоторых заблуждений и ложных учений. Предание рода Измаилова составило основу закона Магометова, но к этому преданию примешалось многое из учения Евреев, владевших в V веке независимым царством в Аравии и обративших многие племена Аравитян к закону Моисееву; многое примешалось и из Христианства, введённого в Аравию Абиссинскими царями, завоевавшими в VI веке южную часть Аравийского полуострова. Из таких стихий было составлено учение Магометово. Оно содержало в себе многие истины, ибо происходило отчасти из чистых источников предания; но, как произвольное дело человеческое, оно содержало в себе многие ложные учения и несовершенства в нравственных требованиях. Аравитяне приняли новый закон, к которому они были уже приготовлены своими собственными преданиями, с тёплою любовью и неограниченною верою. Они воплотили его вполне в своей жизни частной и общественной; но тут уже заключалась причина упадка. Закон, изобретённый человеком, был вполне доступен человеку, и многие из Мусульман могли исполнить все требования своего учения; а иные, как, например, Омар II, отвергавших многожёнство, дозволенное Магометанством, стали выше своего закона. Предел, предписанный верою, был достигнут и даже перейдён, дело Магометанства было совершено, дальнейшее развитие сделалось невозможным, и упадок был необходимостью: ибо народы, так же как человек, не могут оставаться неподвижными. Они падают, как скоро перестают возвышаться.

Не такова была судьба народов Христианских. Правда, Германцы, уже развращённые влиянием Рима ещё прежде, чем вышли из своих лесистых пустынь, развратились ещё более, завоевав роскошные области Западной Римской Империи. Правда, они приняли Христианство от побеждённых, народов без сознании о его высоком значении, без любви и почти без веры, и от того-то в VII и VIII веках до P.X. Христианские народы Запада были, бесспорно, ниже Мусульманских народов Востока во всех отношениях. Но Христианство, раз принятое, должно было принести и принесло свои плоды. Так как оно заключает в себе всю Божественную истину и всё совершенство духовное и нравственное, так как ни человек, ни общество, ни народ не могут ни воплотить его вполне в себе, ни даже достигнуть хотя бы приблизительно до пределов бесконечных требований его: оно заключало в себе причину бесконечного и неограниченного усовершенствования. Чем более совершенствуется человек, тем далее впереди видит он цель, поставленную Христианством, тем яснее слышит голос Христианства, зовущего его вперёд и вперёд по пути духовного совершенства. Что является в каждом человеке, то явилось и в народах. Приняв веру Христову, они должны были подчиниться её требованиям и стремиться к воплощению веры своей в своей частной и общественной жизни. Эту задачу старались они и стараются до сих пор разрешить сознательно или бессознательно. Такова причина, почему Христианские народы, которых молодость была бесславна и темна, взяли верх над Магометанскими народами, которых молодость была так блистательна и прекрасна. Такова причина, почему они должны совершенствоваться бесконечно, если не утратят веры, в которой заключается всё их нравственное достоинство; такова, наконец, причина, почему первым в ряду всех народов станет тот народ, который сохранил полнее и живее веру, и который глубже и яснее сознаёт её святые требования.


Категория: Статьи Алексея Степановича Хомякова | Добавил: shels-1 (05.05.2022)
Просмотров: 10 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: